Дамы и господа!

Обстоятельства сложились так, что Ваш покорный слуга оказался хранителем некоторого количества рукописей в разных жанрах изящной словесности, принадлежащих перу, то бишь перьям, двух-трёх небольших компаний и относящихся к шестидесятым-восьмидесятым годам XX века. Большинство этих сочинений никогда не видело света, если не считать узенького, совсем междусобойного, по преимуществу общажного самиздата (впрочем, кое-что с годами обнаруживалось в совсем неожиданных местах, в том числе и на этом форуме).

Вопрос: стоит ли эту макулатуру предлагать вниманию уважаемой форумной общественности? Для меня в равной мере возможны два ответа.

1. Не стоит, поскольку, раз авторы не пробились в печать ни в своё время, ни в Эпоху Гласности и Перестройки, когда публиковалось что ни попадя, то они явные лузеры, а их писанина скорее всего ерундовая.

2. Стоит, поскольку представляет исторический интерес, а кроме того — вдруг да и что-то непреходящее попадётся: открыли же Эдварда Тэйлора, одного из крупнейших американских поэтов, через 210 лет после его смерти.

 

Хотелось бы услышать Ваши мнения.

Опроса не устраиваю, поскольку для публикации преимущество отрицательных ответов не очень важно — набралось бы заметное число интересующихся!

Guru Permanga Nat

Гуру Перманга Нат

 

 

Gloomy Verses

 

Глумливые вирши

 

 

 

Генерал

 

        Как одену портупею,

        Так тупею и тупею.

                     Народное

 

В каждой утренней газете —

про разрядку, как в меню…

…А сильнее всех на свете

портупею я ценю!

 

Не витые аксельбанты,

не литые ордена,

не фланелевые канты —

портупея мне нужна!

 

Я ещё в кадетской школе

полон был недетских сил:

за рытьё траншеи в поле

награжденье получил.

 

Проявлял себя героем

девятнадцать с лишним дён,

портупеей перед строем

был за это награждён.

 

Я был счастлив от восторга:

ведь такую благодать

лишь в витринах военторга

разрешалось наблюдать.

 

С той поры я с портупеей

проводил всю жизнь свою:

и над тактикой корпея,

и в наряде, и в строю.

 

Подчиняясь командирам,

я не нарушал устав,

под начищенным мундиром

ею тело обмотав.

 

Так я начал эпопею,

много войн провоевал,

но ни разу портупею

им в обиду не давал.

 

Пусть отменят все парады,

пусть домой распустят рать,

лишь не вздумали бы, гады,

портупею отобрать.

 

Накоплю в своих подвалах

пулемётов и ракет,

самолётов и кинжалов,

чтоб поднять авторитет.

 

Наплевать на всю планету,

и в решительном бою

я своим авторитетом

портупею отстою!

QUOTE (Guru Permanga Nat @ Dec 7 2006, 23:54)

Наплевать на всю планету, и в решительном бою я своим авторитетом портупею отстою!

Практическое доказательство приоритетности блеска исправной амуниции перед всеми презренными конституциями.

https://academ.club/html/emoticons/smile.gif

Guru Permanga Nat Дата Dec 7 2006, 23:54

Насколько я понимаю стихи эти относятся к началу 70 х годов прошлого века. Был тогда короткий момент в Холодной войне, которая длилась не одно десятилентие, когда СССР и США увидели что по обе стороны лужи живут не иноплонетяне, а обычные люди. В космос вместе слетали. После этого еще сигареты появились Союз-Апполон, которые казались чудом, и стоили кстати баснословно дорго - 1 рубль. И то за ними гонялись. В хоккей опять же с канадцами сыграли. А до этого и сборная СССР и канадцы считали себя самыми крутыми в мире. Кстати, и у тех и у других, как выяснилось, были веские на то основания.

И все это дело называлось коротко и емко РАЗРЯДКА.

Кто знает продожись бы данная тенденция дальше, глядишь и воплотилась бы в жизнь идея Сахарова о Конвергенции. "Развитой" социализм (коммунистический режим на последней стадии загнивания) плавно перетек бы в народный капитализм, и жили бы мы сейчас в совсем другой стране.

Но как сказано в этих стихах, не это было нужно военным. Им бы повоевать, желательно чужими руками. А тут как раз кстати подвернулся переворот в Афганистане. Очень скоро стало совершенно очевидно, что без помощи извне новая власть там долго не продержится. Нашим же воякам только этого и надо было. И удалось им убедить уже начинающего маразмировать Брежнева ввести туда войска. Это был конец Разрядки, поскольку американцы в долгу не остались - военные и по ту сторону лужи по сути те же самые.

Кстати, неточность тут имеется:

QUOTE

Я ещё в кадетской школе

Не было тогда таких заведений. Слушали наверное дисиденты Голос Америки, а если очень повезет и Свободу, и между делом вирши сочиняли. ИМХО отсюда и оговорочка.

QUOTE (Beer @ Dec 7 2006, 20:44)

Кстати, неточность тут имеется: QUOTE Я ещё в кадетской школе Не было тогда таких заведений. Да нет, это нарочно было сделано. Нигде ж не сказано, что генерал именно советский. А автор соблазнился внутренней рифмой «кадетской — недетских». Опять же можно и так понимать, что генерал чрезвычайно старый, военно-учебное заведение ещё до революции окончил (кстати, похожее по содержанию стихотворение Игоря Иртеньева «Меня зовут Иван Иваныч, мне девяносто восемь лет…» было написано позже года на два).

Guru Permanga Nat

Гуру Перманга Нат

 

 

Gloomy Verses

 

Глумливые вирши

 

 

 

* * *

 

Еду я в командировку за рубеж.

Мне знакомые переедают плешь.

Нет отбою от непрошенных друзей.

Лезет в родственники каждый ротозей.

Я в Париже проведу почти что год.

От заказов распухает мой блокнот:

Привези то той, то этой чепухи —

Главным образом помаду и духи.

Я в Париже не ударю в грязь лицом:

Я уж стал по парфюмерии спецом.

Нынче встретился с одною — вот дела! —

Как увидела меня, аж расцвела.

Мне с улыбкой глазки строит, егозит

И щебечет: «Знаешь, что мне привези?»

Отвечаю: «Это просто угадать:

Все вы бредите шанелью № 5».

А она мне: «Угадал, да не вполне,

Ибо № 19 нужен мне».

И подумал я, как истый парфюмер:

«Экий, право, у неё большой размер!»

Guru Permanga Nat

Гуру Перманга Нат

 

 

Gloomy Verses

 

Глумливые вирши

 

 

 

Дифирамб адвокату от благодарных подзащитных

 

     Ты и вёрткий, и прыткий,

У тебя есть и дача, и сад,

     Только выдь за калитку —

Там калики с клюкою стоят.

 

     Ты и клюквой, и брюквой

Засадил свой родной огород,

     Ты и духом, и буквой

Был поборник гражданских свобод.

 

     По судебным палатам

Ты вопил, справедливость любя,

     Был нам сватом и братом,

Но хвалил-то не нас, а себя.

 

     Ты от правящей клики

Защищал свой покой и уют,

     И за это калики

Тебе «многая лета!» поют.

 

     Ты лежал на полатях

И плоды красноречья рожал,

     И в халате на вате

Эшелоны с крыльца провожал.

 

     От твоих разговоров

Замерзает в термометре ртуть.

     Государевых воров

Ты отнюдь не жалеешь ничуть.

 

     И судьба наша злая —

Для тебя и вода, и еда.

     И пока нас сажают,

Ты пребудешь в достатке всегда.

Guru Permanga Nat

Гуру Перманга Нат

 

 

Gloomy Verses

 

Глумливые вирши

 

 

 

Паломники в Страну Востока

                                        Ex Oriente lux!

 

Наши ноги пылили пустыней,

Подымая шершавый песок.

Испарялся предутренний иней,

Отворяя нам дверь на Восток.

 

По холмам, по засохшим долинам,

Утопая в бреду и в пыли,

Обратив к злому Западу спины,

На Восток мы за Истиной шли.

 

Впереди полыхали рассветы,

Как знаменья, носились стрижи,

И давали дурные советы

Нам подонки пустынь — миражи.

 

Сколько времени минуло мимо,

Сколько времени кануло вспять…

Но, по круглой Земле пилигримы,

Мы вернулись на Запад опять!

 

 

 

Комментарий

   Стихотворение сюжетно связано с повестью Германа Гессе «Die Morgenlandfahrt».

   Ex Oriente lux! (латынь) — С Востока свет [исходит]!

Проницательные читатели могли бы догадаться, что «Паломники в Страну Востока» завершают цикл Глумливых виршей, начатый здесь (хотя тема в целом ещё может получить некоторые пополнения текстами других авторов).

QUOTE (Константин Вагинов @ «Козлиная песнь»)

Но пора опустить занавес. Кончилось представление. Смутно и тихо на сцене. Где обещанная любовь, где обещанный героизм? Где обещанное искусство?    И печальный трехпалый автор выходит со своими героями на сцену и раскланивается.    — Смотри, Митька, какие уроды,— говорит зритель: — ну и ну, экий прохвост, какую похабщину загнул.

Благосклонные читальщики и суровые рецензенты приглашаются к высказываниям.

Пора бы и к жанру святочного рассказа перейти…

К сожалению, связь с автором нижеследующего текста утрачена. Говорили, что поселился он на Софийской, но что-то я его там не видел. Может, не там смотрел. Если автор заглянет сюда и у него возникнут возражения —претензии принимаются.

 

За набор текста, всяческое содействие и моральную поддержку — душевное спасибо опять же Analyt.

 

 

 

В. Н. Бендюрин

 

Узел

 

 

 

Людям всю жизнь кажется, что они не спят, а они спят — да ещё как крепко.

В. Высоцкий

 

   Фёст сидел на скамейке у входа в общежитие. Был предновогодний вечер со всеми его атрибутами. Погода стояла типично новогодняя: было довольно тепло, и шёл самый что ни на есть новогодний снег: новогодние снежинки новогодне ниспадали с новогодних небес, новогодне кружась и новогодне сверкая в новогоднем свете новогодних фонарей и образуя на пушистых лапах сосен мягкие груды пушистого снега. По уютно заснеженной улице сновал люд, спешно доделывая предпраздничные дела. Фёст сидел, предавшись созерцательному размышлению.

   Новый год — особая ночь, в эту ночь всё активизируется, особенно мышление: ведь это граница перехода в новый цикл жизни. Как проведёшь праздник, таков будет и весь следующий год. Думают об обновлении и об обновках, думают о том, как бы и где и с кем провести Новый Год повеселей — годичный стресс; нечисть — та вытаскивает руководства по чёрной магии и старается, привлекая всю свою изощрённую по части делания пакостей фантазию, поднять способности на новый, более высокий уровень. Даже женщины вдруг начинают думать активно и творчески: что бы такое приготовить к Новому Году экстравагантное, нетривиальное. Вся Природа задумывается.

 

* * *

   Фёст рос впечатлительным мальчиком. В детский сад он ходить не любил, а любил молча сидеть в уголке и надолго фиксировать взгляд на какой-нибудь игрушке (игрушками у него, следует заметить, могли быть самые неожиданные вещи). Родственники называли его странным ребёнком и опасливо на него поглядывали, хотя опасаться было, вроде бы, и нечего: истерик он не закатывал, сверстников и кошек не мучил и пакостей никому не делал, игрушек не ломал и не умел врать, а просто любил подолгу думать о чём-то своём, да ещё слушать то, что рассказывала ему бабушка, на которую тоже посматривали странно и иногда вспоминали о её деревенском прошлом в связи с какими-то там слухами о колдовстве.

   Читать Фёст научился рано, ужасал родственников количеством читаемого, постепенно от сказок перешёл к фантастике, увлекался по очереди всеми областями знания и чем дальше, тем больше укреплялся в мысли, что иного пути для него, кроме как в науку, нет: нигде он не найдёт большего полёта фантазии и нигде больше ему не удастся делать чудеса своими руками.

   Пришло время, и Фёст поступил в университет, вожделенный храм науки, но что-то всё больше не нравились ему все и вся проникшие поточные методы, всюду насаждающееся рафинированное логико-аналитическое (в противовес синтетическому, творческому) мышление, что-то всё меньше он обольщался на предмет благородного творческого служения науке, что-то не хотелось ему думать о кандидатской, о квартире и зарплате, да и просто об экзаменах и поисках подхода к экзаменаторам.

 

Нет, и в храме всё не так,

Всё не так, как надо.

В. Высоцкий

 

* * *

 

Мне так бы хотелось, хотелось бы мне

Когда-нибудь как-нибудь выйти из дома

И вдруг оказаться вверху, в глубине,

Внутри и снаружи, где всё по-другому.

В. Высоцкий

 

   Внезапно в глазах замелькали красные, зелёные и ультрафиолетовые спиральные фосфены, закололо в точках Цзюй-гу и Фэн-чи, засвербило в Ли-гоу, заныло в Цзи-май и запершило в Чан-цян. «Что-то сейчас случится»,— подумал Фёст. Вспышки в глазах прекратились, и Фёст увидел перед собой странного человека, странного непонятно чем: то ли одеждой, то ли чертами лица, то ли тем, как стоял и как смотрел на Фёста. Человек присел рядом.

   — Скучно? — спросил он.

   — Да нет, просто грустно немного.

   — Это хорошо, это к лучшему,— произнёс человек и замер, созерцая некую точку перед собой.

   — Интересно, что это за национальность? — подумал Фёст, разглядывая его лицо, и вдруг очутился совсем в другом месте: перед ним, очевидно, сверкали снежными вершинами Гималаи — крыша мира. Сверкало всё вокруг, и даже сам воздух, казалось, светился и тонко звенел. Вдали, между двумя пиками, в воздухе показалась тёмная точка, через несколько минут она превратилась в летящего дракона, который бесшабашно глазел по сторонам и насвистывал арию Магдалины из рок-оперы. На спине у него сидел человек в одеянии йога. Заметив Фёста, человек улыбнулся и приветственно махнул рукой.

   — Добро пожаловать в обитель мудрецов! — хрипло крикнул дракон.

   Проводив их глазами, Фёст перевёл взгляд на густо-синее высокогорное небо. «Да, отсюда до Вселенной гораздо ближе»,— подумал он.

   — Опять же, сверху виднее,— послышался из-за горизонта голос дракона.— Ты залетай к нам ещё, как время будет. Здесь, знаешь, довольно интересно. Да и мудрости, кстати, не оберёшься.

   Видение растаяло. Фёст опять был на скамейке. Тибетец сидел рядом и с интересом смотрел на Фёста.

   — Ну, как? — спросил он.

   — Интересно,— ответил Фёст.

   — Ну что ж, хорошо,— сказал Тибетец и исчез. Фёст посмотрел вокруг и увидел кое-что новое, причём в большом количестве, а именно: вокруг, оказывается, бродила самая разнообразная нечисть, и Фёст, очевидно, обрёл способность видеть её, ранее невидимую.

   На перекрёстке дежурили черти с мешками ассигнаций — они, очевидно, ожидали желающих продать чёрную кошку за большие деньги, а то и душу заодно. «Стоп, ведь они же только в полночь покупают,— недоумевающе подумал Фёст.— А, так ведь Новый год же… тогда понятно». На тропинке в лесу Фёст увидел здоровенного бородатого мужика, который стоял, опершись на двухпудовую дубину. Тут и гадать было нечего — леший караулил покушающихся на ёлки. На высоком сугробе деловито восседал Ледяной, время от времени поглядывая вверх, вследствие чего интенсивнее шёл снег.

   По Пироговке по морозу босиком плавно двигалось некое бледно-зелёное существо, одетое в белый хитон — типичное привидение. «Неужели ему не холодно?» — сочувственно подумал Фёст. На привидении мгновенно появился меховой тулуп. «Эге,— смекнул Фёст.— А ну сгинь, нечистая». Привидение исчезло, оставив на тротуаре тулуп.

   Взвизгнули тормоза, из остановившегося грузовика выскочил шофёр и, подозрительно оглядевшись, побежал к тулупу, донельзя довольный доставшимся ему новогодним подарком. Но что-то не получилось: счастливый акцептор подарка вдруг отдёрнул от оного руку и стал дуть на неё, как если бы обжёгся.

   Тулуп же, тоже не лыком шитый, в то время, пока претендент на него вытаскивал из кабины верхонки, обернулся волком, выдрал у бедного хозяина-неудачника полполы полушубка и семиметровыми прыжками умчался в чащу. Долго ещё стоял на проезжей части улицы удручённый водитель грузовика, грозя небесам кулаком и горестно вопя: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!»

   И, наконец, совсем рядом разложил на красной скатерти свои подарки Дед Мороз. Дед Мороз настоящий, только что из лесов, заиндевелый, свежемороженый, в зипуне из соболя баргузинских кровей и в пимах работы самого Кузьмы Голована. Он сидел и ждал желающих нагнуться и взять что-либо из волшебных вещей со скатерти. Ждал уже, по-видимому, давно, но почему-то не выстраивались к нему очереди с хвостами в бесконечности. Скрипнули тормоза: к подъезду подкатила «Волга» с шахматной клеткой, из которой вывалился ещё один Дед Мороз с большущим мешком, однако побеседовать с сотоварищем не остановился, а пробежал сквозь него, прямо по шапкам-невидимкам, скатертям-самобранкам и электрогуслям-самогудам, в дверях поправил отклеившуюся бороду из ваты и, хлопнув дверью, заскочил внутрь.

   «Немногим дано углядеть истину»,— сказал как-то мудрец.

   Народ суетливо сновал мимо Деда, не замечая. Вдруг мальчик лет шести в очках остановился как вкопанный и удивлённо воззрился на старика с его сокровищами. Тот оживился и подмигнул, приглашая:

   — Ну что ж, выбирай.

   Мальчик присел на корточки и принялся перебирать сказочные вещи: брал очередной предмет, рассматривал горящими глазами, со вздохом откладывал и брал новый. Просмотрев всё, он выпрямился и задумался.

   — Ну что же ты? — спросил Дед.— Возьми, что понравилось, хоть всё сразу. Или ничего не приглянулось?

   Мальчик стоял, видимо, что-то вспоминая.

   — А Сашке «Теорию поля» подарили,— наконец сказал он.

   — Ничего, и для тебя что-нибудь найдётся,— успокоил Дед и вынул из кармана толстый том. Мальчик обрадовано прижал к груди «Тензорный анализ» с иллюстрациями Сальвадора Дали и бросился домой. Дед Мороз вздохнул и незаметно сунул ему в карман шапку-невидимку.

   Общежитие обещало новые неожиданности, и Фёст направил свои стопы в оное. Сидевший на крыше холла легендарный электрик Петров приветливо качнул ботами, когда Фёст входил.

   Действительно, здание оказалось насыщено нечистью в ещё большей степени. Из подземелья высверкивали отсветы пламени, слышались визги и крики чертей и перезвон сосудов, пахло праздничным зельем и чем-то жарено-палёным. Из подвального отверстия выскочил молодой растрёпанный чёрт, отдышался, цыкнул на Фёста зубом и нырнул обратно.

   В холле, оказывается, нечисть устроила библиотеку; за окошечком выдачи сидел старенький седенький хлипкий гномик, тускло поблескивая потрескавшимися от времени контактными линзами. Фонд был довольно приличный: полки плотно были уставлены толстыми фолиантами на латыни в деревянных переплётах, новенькими поступлениями из-за рубежа по оккультным наукам; хорошо была представлена периодика; весь передний стеллаж был занят под самые различные издания «Чёрной Магии», начиная с атлантидских и лемурийских. Особо древние тексты на папирусе, пальмовых листьях и проч. хранились в вакууме под стеклянной витриной.

   Всюду — по коридорам, по вентиляционной системе, по трубам отопления или просто сквозь стены, свистя, гудя и улюлюкая, носилась по делам и без дела нечисть всех сортов, какие только можно и даже нельзя себе представить простому смертному. При этом они сознательно или просто для развлечения вмешивались в людскую жизнь и подходили к делу остроумно и, что называется, творчески. Согласитесь, ведь трудно постоянно вмешиваться так, чтобы человек абсолютно все свои действия объяснял исключительно собственными желаниями.

   Вот, например, злой дух, плешивый, весь заплесневелый и с прозеленью, цеплялся за одежду грустных бледных чуваков и водил их по коридорам кругами и зигзагами, не давая возможности попасть в собственную комнату.

   Фёст прошёл в свою комнату и обнаружил там в трёхгранном углу стена-потолок-стена, ставшем непонятно почему тёмным, пыльным и запаутиневшим, приткнувшегося там тощего упырька, лихорадочно читавшего добытую, по-видимому, на один вечер, авангардистскую «Инфракрасную Магию», прикрывая её своим тщедушным организмом от излишне любопытных субъектов.

   «Не буду я его прогонять, зачем это, пусть почитает. Вот только бы не забыть потом попросить посмотреть»,— рассудил Фёст и занялся своими делами. В это время в зеркале появился Тибетец, внимательно посмотрел на Фёста, удовлетворённо улыбнулся и исчез.

   «И созрел объект, и достоин он новой ступени Постижения»,— вспыхнули на стене слова, и Фёст постиг новую ступень гораздо более глубокого просветления. Он видел, слышал, обонял, осязал, органолептировал и ощущал ещё какими-то невыразимыми чувствами новую картину мира, гораздо более стройную, если можно было назвать стройной предыдущую. Ему открылись глубины пространств, времён и энергий, причин и следствий, сознаний и подсознаний. Он объял всё и вся, всё и вся чувствовал и понимал. Он слился со Вселенной, ощущая невыразимое блаженство…

   Но ба! — зачесалось где-то в районе Солнечной системы — Фёст с трудом сконцентрировался в своей комнате и осознал, что перед ним кто-то стоит и что-то спрашивает. «Прочь, порождение глупого рассудка»,— промолвил Фёст и вновь устремился ввысь и вширь. Шли тысячелетия и миллионолетия, вспыхивали и гасли солнца, вращались, сбегались и разбегались галактики, свёртывались и развёртывались пространства. И всё было хорошо, прекрасно, блаженственно, но в некой точке пространства и времени что-то гнусаво свербило: «А время-то идёт», и не выдержал Фёст, и вскричал всем своим Вселенским существом: «Да идёт же, идёт, ну и что с того?!», и пал он духом, и реверсировался, и, оставив миры крутиться самими по себе, и сфокусировался в район той свербящей точки.

   А время действительно прошло; кто-то, спрашивавшее что-то, кануло за пределы поля зрения, оставив лишь свидетельство своего посещения — записку, приколотую к бренной Фёстовой оболочке, гласящую: «Не трогайте его: он, может быть, буйный». Фёст стряхнул с себя этот плод неглубокого размышления непроницательного субъекта.

   «Умерь свои желания»,— посоветовал выключенный, да и давно уже не работающий, развалюха-магнитофон голосом Тибетца, и Фёст, внемля сему гласу, ограничил зону перцепции пределами общежития.

   После прикосновения к сущностям бытия уже совсем не удивительными показались действия, точнее бездействие, а ещё точнее внутреннее движение (аморфизирующе-концентрирующее, перемешивающе-дифференцирующее, прогрессивно-регрессивное) усреднённо-обобщённой души общежития, пребывающей в геометрическом центре здания и разрывающейся и тут же заново формирующейся от внутренних диалектических противоречий. Несколько ошарашил, правда, тот факт, что Квинта, уже сто лет знакомая и ничем уже, кажется, не могущая заинтересовать,— ведьма и, растрепав волосы, гадает в это время на бобах, с воском, бумагой, зеркалом, тарелочкой и по руке желающим девушкам. «Ну что ж, эти способности для неё плюс»,— подумал Фёст.

   — Пора бы и творчеством заняться,— сказал развалившийся в кресле Тибетец.

   Фёст сосредоточился и послал волну благодати. Всё вокруг посветлело: посветлели лица, посветлели души, посветлели воспоминания и предчувствия, посветлела даже окраска стен, и в электросети будто возросло напряжение, только одно чёрное пятно пришибленно замерло в ступоре где-то в отдалённом углу, блестя недобрым глазом.

   — Можно светлое сделать белым, чёрное же — никогда,— произнёс Тибетец.

   Фёст вспомнил, как метался по этажам посеревший от забот домовой, подсовывая под двери поздравительные открытки и кляня многоквартирность, недостаток кадров и средств на культурные мероприятия, и, обменявшись взглядом с Тибетцем, громко сказал:

   — Пусть каждый получит то, чего хочет больше всего!

   Общага крякнула и осела под тяжестью материальных и духовных благ. Где-то затрещало по шву.

   Фёст на мгновение усомнился в реальности видимого. «Этого нет ничего, это иллюзия?» — спросил он. «Нет, это гораздо ближе к истине,— отвечал Тибетец.— Проза жизни — иллюзия, а в том, что ты видел, нет ни крупицы той суетной пустой, никчемной, преходящей, удушливой лжи».

   — И нечисть истинна?

   — Хм,— усмехнулся Мудрец,— не совсем. Это было больше так — чтобы подстегнуть воображение. Не в форме дело. Да и разве ты её сейчас видишь — нечисть?.. Ну, я, пожалуй, исчезну. Успехов в Постижении!

   Фёст усилием воли сложил на стол аккуратным штабелем только что подаренные себе самому полные собрания Стругацких, Эдгара По, Гофмана, Булгакова и отдельные книги по экзотическим философиям и погрузился в созерцание истины. Он созерцал прошлое и будущее, вселялся в людей и животных, камни и растения, путешествовал по Земле и в отдалённейших местах Вселенной, видел тончайшие структуры и иные миры, раздваивался, растраивался и множился…

 

Ведь очень много может йог штук…

В. Высоцкий

 

   Прервал созерцание вбежавший сосед. Фёст еле успел опуститься на стул из висячего в воздухе положения и удалить из комнаты сугробы твёрдой углекислоты, образовавшиеся, по-видимому, как побочный эффект при одной из манипуляций.

   — Что ты такой грустный сидишь? — закричал сосед.— Через пять минут Новый год!

   — Хорошая грусть лучше пустого веселья,— стелепатировал Фёст.— Веселье не есть счастье.

   — Ничего, без простых радостей человек жить не может — уж такова его природа. Что естественно, то не безобразно. Пошли к обществу стресс сбрасывать, за год накопившийся. В Новый год одному нельзя быть, а то весь последующий год так же проведёшь. Слушай, уже без двух минут, побежали!

   «Невидимым, что ли, сделаться или привидение к ним послать?» — мелькнула у Фёста мысль.

 

* * *

   Нет, всё же в НОВОГОДНЮЮ НОЧЬ даже пустые радости не так уж пусты, чем-то они наполняются, что-то высшее мы от них получаем, мы, простые смертные, а?

 

 

конец декабря 1978

Всё замечательно, но почему-то уже почти месяц не обновлялось.

 

Хочется ещё https://academ.club/html/emoticons/grin.gif

QUOTE (gaus @ Jan 25 2007, 21:21)

почему-то уже почти месяц не обновлялось.

Да архив «пошёл погулять». И даже ещё не весь вернулся.

Ладно, продолжим с тем, что есть.

Об авторе нижеследующего текста я немного писал в самом начале данной ветки. «Сказочка» в своё время стала неким milestone для нашей пишущей компании: как-то до неё никто не осознавал, что это наше развлечение действительно близко к настоящей литературе. Или по крайней мере граничит с ней.

А её автор на некоторое время (так примерно на два семестра) стал почти что классиком. Его цитировали в двух или даже в трёх общагах.

Было это тридцать семь с половиной лет назад.

 

 

Тит Прокуда

 

 

Вечерняя сказочка

 

          Где это было, зачем это было, когда это было — кому какое дело?

                                        П.-Р. Гамид

 

 

 

   Работала в одном селе бригада каменщиков. Работали они калымно, себя не щадили, дотемна со стройки не уходили — пока кирпичи видно было. Строили школу — большую, двухэтажную, никогда такой в селе не было.

   В той бригаде два парня работали — бывшие друзья закадычные. Вместе в школе учились — в классе одном, за одной партой, в армию пошли в один год. А когда увозили их в машинах на станцию, сказал Фёдор Ивану:

   — Ваня, будем всегда вместе?

   — Железно,— сказал Ваня, свесился за борт и блевать стал: перебрал он на проводах, да и как не перебрать, коли родных много, с каждым выпить нужно, а то ведь и обидеться кто могёт.

   Сохраняли они слово своё, пока в армии служили. Вместе по весёлым девочкам ходили, в отпуску находясь, вместе награды получили — за успехи в учениях, и сифилисом вместе болели, от одной же заразившись.

   Но вернулись они из армии, и затрещала их крепкая дружба по всем швам. Из-за любви всё. Встретилась им обоим на танцах хорошая девушка — и на танцы они вместе ходили,— отшили от неё всех фраеров, что оподля отирались, и… замялись — кто с ней будет? А девушка зараз на Фёдора обратилась. И не смог Фёдор марки выдержать — нет, чтобы девушкой вместе пользоваться, один с ней ходить стал и Ивана покинул. Пробовал его Иван образумить — напрасно. Совсем другим Фёдор стал — переродился. А Ивану самому девушку хотелось.

   Затаил с тех пор Иван злобу на Фёдора. Каменщиками они работали вместе, Фёдор в бригадиры выдвинулся.

   Уж неделю работали они на той стройке. И вот раз — в понедельник это было — задержались Фёдор с Иваном на объекте. Фёдор раньше ушёл было к одной вдовушке, да по дороге передумал и на объект вернулся — инструмент там подобрать, ежели кто забыл, да и за порядком посмотреть. Иван тем временем бадью раствора дорабатывал.

   — Работаешь, Иван? — спросил Фёдор, на Ивана не смотря.

   — Онанизмом занимаюсь,— ответил Иван. А место вокруг тихое было, пустынное, на окраине села. Ни души возле не было. Темнело уже.

   И пришла Ивану в голову мысля чёрная, поганенькая. Фёдор тем временем на кладку присел и курит, от Ивана отвернулся.

   — Иван, поговорить бы нам,— попросил он.

   — А о чём говорить-то? — подошёл Иван тихонько поближе. Подошёл и лопатой, что раствор накладал, аккуратненько к Фёдорову затылку и приложился. Охнул Фёдор, «Беломор» вывалился изо рта у него, и упал бедняга на леса.

   Холодно стало Ивану, мерзостно. Одначе превозмог он себя, затащил Фёдорово тело на стену и в кладку замуровал.

   Окончивши, домой пошёл. Квартировала вся бригада вместе. Знали мужики, что Фёдор к вдовушке ходит, не беспокоились, что ночевать не пришёл,— загулял парень, поди, бабёнка ить сладкая, голодная.

   А наутро ждут Фёдора — нет его и нет. Уж к обеду спохватились, искать стали по селу — ан напрасно. Как испарился трудяга. Иван мечется — друга потерял — в бригаде про их размолвку не знали.

   Поискали, поискали Фёдора и руки опустили. Опять же милиция приехала из районного центра, тоже пошарилась — собаку служебную, остроухую привезли — всё впустую. На Иваново счастье дождичек шёл той ночью, все следы и смыл. Сгибнул человек.

   Школу, однако, тем летом бригада построила. Хорошая школа вышла, красивая. Да вот только одно нехорошо — ежели кто под вечер оподля стен её проходил, стоны глухие марежились тому. Уж думали строители, что фундамент проседает — оттого и стоны,— инженера пригласили. Походил инженер кругом, постучал по стенам — нет, говорит, всё в порядке. Не могёт здесь фундамент проседать. А думаю, говорит, где-то источник подземный есть поблизости. Школе, говорит, он не угрожает, а звук даёт. С тем и уехал инженер.

   Успокоились строители. Одначе слухи разные по селу пошли. Мол, на проклятом месте школу построили, нечисто там. Бабка столетняя, Никаноровна, послушала те стоны — слезла-таки, болезная, с печи, а ить тридцать лет лишь за нуждой с печи сходила, внуки её привели, за руки поддерживая,— сказала, что видит она — убивство здесь было.

   Но бабке даже внуки её не поверили — выживает, мол, старуха из ума, видать, помрёт скоро.

   Понемногу и слухи утихли, и бригада уехала.

   Загрёб Иван деньгу за ту стройку, окрутил Фёдорову девушку, свадьбу они справили.

   Роскошная свадьба была! Водки одной двадцать ящиков в сельпо закупили, коньяку ящиков пять и шампанского ящик — для женщин. Всей роднёй три дня гуляли — скрепили счастье молодых.

   Но замечать стала жена молодая — не тот стал Иван, не тот. Пить крепко начал, мастерства своего не терял хотя.

   Сидит, бывало, в ресторане привокзальном, мутный графин с тёплой водкой перед ним. Уставится он в этот графин и смотрит, смотрит. Нальёт, выпьет и снова смотрит.

   Пил, правда, лишь по субботам и воскресеньям, потому как боролась бригада их за звание коммунистической, и сказал им начальник СМУ:

   — Вы, стервецы, пейте, но чтоб на работу пьяным — ни-ни! Столетие ведь приближается, а вы на стройке вензеля выписывать будете.

   Молчаливым стал, скрытным. И ещё одну странность подмечали люди — ежели приходил первым он на работу, ни в жисть не подходил к стенам, а товарищей дожидался где-нибудь в сторонке.

   И наконец вовсе исчез Иван, жену молодую оставил беременной. Документы его вдове принесли, мол, героически погиб на опасной работе, а глаза прячут. И тело похоронить не выдали.

   Уж потом рассказал ей всё Иванов кореш.

   — Пошли мы, значить, в субботу в ресторан с Иваном. Водочки взяли, закуски, как обычно. Сидим, пьём, и всё молча. Неразговорчив он был в тот день особо. Половину когда выпили, встаёт он из-за стола, я сейчас — говорит — и уходит. Ну, думаю, в сортир пошёл, помочиться.

   Сортир-то при вокзале дощатый, на улице расположен. Жду его час, волноваться начал — ну как, думаю, кто-нибудь его, пьяного, прирезал. Пошёл и я к тому сортиру — самому облегчиться нужно было. Подхожу, вижу — моча из-под двери ручьём льёт. Вот, думаю, сука, нет чтобы в дыру мочиться, так он общественное место загрязняет. Однако жду. А мне уж и вовсе невтерпёж, впору руками придерживать. Народ, как назло, кругом шляется — на стенку пописать мешает. Которые дамочки молодые, так смущаются, подобное бесстыдство — мочу — узремши. А она течёт и течёт. Однако, способный мужик — даже уважение у меня возникло. Не вытерпел я наконец, рванул дверь посильнее — крючок и слетел. Влетел я туда и к месту прирос. Вижу, сидит перед самой дыркой Иван, в новом костюме сидит, прямо в грязи, а изо рта моча у него текёт, прямо по костюму новому и текёт. Глаза у него закрыты, не дышит. Моча течёт, а Иван всё тает, тает прямо на глазах. И растаял он весь, весь в мочу перешёл. Растаял, а пиджак у него прямо в дыру и упал.

   Тут опомнился я. Документы в пиджаке у него были, а они ить вещь нешутейная. Партбилет там, паспорт, как же без них? Я уж под мухой был, ну, и сиганул в дыру, поймал пиджак, на голову его намотал. Дерьма, правда, наглотался. Пришлось караул кричать — дружинники прибежали, вытянули.

   Долго не знали в загсе, как Ивана оформить. Умереть-то он, конечно, умер, а вот тело где? И может, врёт всё дружок Ивана. Может, убил сам он, деньгами прельстившись, и закопал где-нибудь подальше, а потом арапа заправлять начал. Яму сортирную всю вдоль и поперёк перемерили, шестами обшарили — ан напрасно. Но поверить приятелю так и не смогли, а придержали его до поры до времени в кутузке — до выяснения особых обстоятельств. Только что домой вещички собрать отпустили, наказав строго-настрого слухов религиозных не распускать, а молчать в тряпочку. Но где тут вытерпеть! Трепанул мужик всё вдове Ивановой. А та, понятно, по бабьему делу матери поплакалась. Поплакалась, а мать у неё верующая была и, такое услыхамши, в церковь побёгла.

   — Батюшка,— орёт,— чудо!

   А поп молодой был, неверующий.

   — Грех,— говорит,— бабонька, в будний день упиваться, особливо женщинам.

   — Да ить, батюшка, человек растаял, поразил его господь,— не успокаивается тётка,— зятя моего, безбожника!

   — Иди, иди, болезная, не мешай богу молиться,— попёр её в три шеи поп.

   Плюнула тётка и убралась из церкви. Одначе не успокоилась. Обошла старух всех богомольных, взбудоражила.

   И потянулись старухи к станционному сортиру. Дырку сортирную целовать да сортирную же жидкость по пузырькам распределять — как от всех болестей средство. Давка огромадная получилась. Мальчонку одного запихали, затолкали да ненароком в яму и турнули. Бабка его крик, конешно, подняла. Ну, а тут и милиция подоспела.

   Увидел бравый капитан подобное изгальство, за голову схватился.

   — Да вы советские люди или нет? — орёт.

   А старухам что — знай, своим делом занимаются.

   Скомандовал капитан, и взялись молодцы-милиционеры за дело — оттаскивают старух, а те визжат, царапаются, за сортир цепляются — с места его сдвинули хилыми старушечьими силами. Одначе одержала милиция победу, оттеснила старух.

   Стоят старухи, ворчат, а мильтоны сортир оцепили и на старух поглядывают, пистолетиками поигрывают. Долго стояли так. Упрашивал ласково капитан бабушек не волноваться, по домам разойтись и добился-таки своего. Проголодались старушки и по домам разбрелись.

   А на следующее утро — милиция-то всю ночь простояла, прожектор на крышу затащила и вокруг посвечивала — для порядка,— пригнали бульдозер и сравняли сортир с землёй, а место, где он стоял, бетоном залили.

   На пленуме райкома, в тот же день созванном, ответственному за атеистическую пропаганду втык сделали — почему, мол, не среагировал вовремя, в славную годовщину подобный психоз религиозный допустил. Постоял зав, густо краснея, пожал плечиками, дорогим костюмом обтянутыми, и не сказал ничего. А промолчал, анафема, что и его мать-старуха пузырёк с чудо-жижей принесла, сына пользовать от радикулита, а он не побрезговал, попользовался, совестью партийной поступился.

   А капитана за операцию, блестяще проведенную, к награде представили.

   Тем временем школу в селе, где Фёдор исчез, в эксплуатацию сдали. Детишки, как полагается, забегали по ней, опять же шум, гам — стены трясутся.

   Странно было только, что гудели стены не только на переменах, а и на уроках, учителям говорить мешая. Они, бедолаги, так изматывались за день, что, домой приходя, валились замертво. Уж какое там хозяйство им держать было, когда и в школе, как собаки, уставали. Обедняли через то учителя. Оно ведь, конешно, в магазине всё не укупишь, хозяйство личное содержать надобно, да оно и не против коммунизма, хозяйство-то. И стоны глухие, тихие не прекращались. Сбегать стали учителя из села.

   И вдруг утих гул однажды. Обрадовались педагоги — кончились их мучения. Теперь и хозяйством снова обзавестись можно — поросятами там, коровкой, боровом. Не знали они, не гадали, что ждёт их.

   Педсовет в тот вечер был, поздно собрались. А зима уже гуляла за стенами, вьюга шуршала снегом в стёкла. Поговорили учителя о планах работ, поделились своими горестями по поводу шальных ребятишек, хулиганистых, и разойтись было собрались. Да вздумалось завучу на стену взглянуть, где портрет Ильича висел, чтоб глаза, от чтения планов утомлённые, отдохнули на родном облике. Взглянул — а рядом с портретом из стены харя высовывается и похабно зубы скалит. Завопил завуч дурным голосом и в обморок хлопнулся. Ну, остальные-то не видали, в чём дело — подумали, от духоты плохо ему сделалось. Подняли его, болезного, графин воды на лысину вылили — очухался.

   — Что это вы, Олеандр Валерьянович? — спрашивают.

   А Олеандр Валерьянович и дар речи потерял, лишь перстом в портрет тычет. Обратились педагоги на портрет, а харя им язык показывает. Ну, конечно, учительши в обморок, мужчины, которые послабже, тоже. Лишь один преподаватель истории, Цезарь Сысоич, бывший офицер боевой, всю Отечественную в гвардии прошедший, не растерялся. Похватал он чернильницы со стола и в харю пулять начал, всю её чернилами заделал. Плюнула харя с досадой, рукавом утёрлась и скрылась. А учителя, прочухавшись, форсированным маршем по домам двинули.

   А харя с тех пор вовсе обнаглела. Ведёт, к примеру, учитель урок, харя из стены над доской высунется и морды строит. Ребятишки, что помладше, пугаются, конешно, плачут, а постарше чем попадя в харю кидают и сами ей рожи строят. Учителям всё одно неприятность — урок срывается. Совсем извелись, бедные.

   А жители в той харе Фёдора признали. Припомнили они слова Никаноровны, подивились её талану скрозь стены углядать, да ить теперь что. Не схоронили раз по-христиански, нечистая сила и завладела Фёдором. И то, при жизни парень он серьёзный был, а теперь поди — морды строит.

   Собирались жители, что побогомольней, к батюшке обратиться, чтоб святой водой стены окропил и беса изгнал, да учителя воспротивились.

   — Вы что это,— говорят,— мы детей атеизму учим, а вы здесь махровую поповщину разводить будете? Да ни за что опиум для народа сюда не допустим.

   Лишь Цезарь Сысоич поддержал жителей, да и то наломали ему хвост на школьном партсобрании. Лишь за его героизм при первом появлении хари строгий выговор не влепили — внушением отделался. Собрание, впрочем, в клубе проводилось — на всякий случай. Плюнул Цезарь Сысоич, выговор выслушав, но сдержался — конъюнктура неблагоприятная сложилась.

   Решили партбюро райкома пригласить, Фёдора усовестить — ведь партийным же человеком при жизни был, поди, и после смерти на партийную совесть его повлиять можно.

   Прибыло партбюро в школу утром. Ради такого случая детишек по домам распустили.

   — Ну, где он у вас тут? — благодушно спросил секретарь.— Кстати, партбилет у него с собой? — поинтересовался.

   — Не знаю, Фёдор Константинович, как там у них принято,— ответил парторг школьный.

   — М-да,— протянул секретарь,— проблема… Ну, так, давайте его поскорей, и чтоб ждать не заставлял.

   — Фёдор! — закричали.— Фёдор, дело есть!

   — А пошли вы…— загремело в ответ в комнате. Харя, однако, выявилась и на секретаря уставилась.

   — Чё тебе? — спросила.

   — А ведь вы, Фёдор, вежливее были,— сухо заметил секретарь.— И не стыдно вам, партийному человеку, мистикой заниматься?

   — Заткнись, жавло,— ответила харя,— тебя бы на моё место.

   — А вы разве, того, успокоиться не можете? — посочувствовал секретарь.— Или вам помочь нужно?

   — И рад бы, да не могу,— пригорюнилась харя,— не пущають.

   — Кто не пущають? Куда не пущають? — удивился секретарь.— Разве советский человек будет кого-нибудь спрашивать?

   — Они не пущають,— пустила морда слезу.— Ведь уж скоро год маюсь, а не пущають.

   — Это не оправдание,— посуровел секретарь.— Как члену партии предлагаю вам в двадцать четыре часа стены очистить. Если будет нужно — поможем.

   Тут харя обиделась. И вроде не с чего ей и обижаться было — правильно секретарь говорил, и сочувствие проявил полное, а обиделась. Хотя кто их, потусторонних, разберёт! Выпрыгнула она из стены, откусила нос у секретаря и скрылась!

   Секретарь — в амбицию.

   — Отдай нос! — орёт. Да где там, вернёт она, держи карман шире.

   Подвязался секретарь платочком и уехал.

   А на следующий день приехала команда сапёров и демонтировала всё оборудование в школе. Харя, правда, мешать им пыталась, да беспользы. Солдаты — люди ко всему привычные, их харей не удивишь. Да и харя это понимала, не очень старалась.

   А потом заложили сапёры взрывчатку и аккуратно школу в груду обломочков обратили.

   Кости Фёдоровы откопали — постарались, времени не пожалели — и схоронили на местном кладбище. Водой святой их батюшка побрызгал и молитву над ними прочёл.

   И успокоился Фёдор навеки.

   А через год на том же месте новую школу построили. Без привидений. Хорошую школу. Большую. Красивую.

 

КОНЕЦ

 

[осень 1969]

Прикольная сказочка.

Более того, если статус главных героев изиенить (оба они теперь депутаты областной Думы от Единой России) и сюжет немного изменить (например полярность церкви поменять), то нехилый пасквиль на современную Россию получится.

И закончить сказку можно так:

Замочили силу нечистую, как велел Путин, в школьном сортире, а затем для надежности снесли и все здание.

К следующему же учебному году отстроили новую уже от спонсоров из Справедливой России. Сам Миронов ленточку разрезАл. Только все равно иногда стены немного дрожали. Дедушка Макар, который в далеком 1991 году Белый дом защищал, сельчанам говорил, что все это от того, что медведь с выхухолем опять повздорили. Но сельчане которым Суверенная демократия принесла сытую и счастливую жизнь, на бред старого болтуна с прибором ложили.

Спасибо за оценку!

Но вот

QUOTE (Beer @ Feb 13 2007, 09:32)

если статус главных героев изменить (оба они теперь депутаты областной Думы от Единой России)

это как-то сомнительно — станут депутаты облдумы кирпичи класть! Тут уж весь сюжет переменять придётся.

Впрочем, автор, как я упоминал, давным-давно оставил литературные амбиции, ничего не пишет, кроме научных статей, да и читает (из худлита), кажется, почти одну только зарубежную фантастику. На такого рода хобби у него и времени-то нет: завлабство, бесконечные зарубежные командировки, переговоры и договоры, домашние заботы, дача…

Guru Permanga Nat Дата Feb 13 2007, 09:45

QUOTE

это как-то сомнительно — станут депутаты облдумы кирпичи класть! Тут уж весь сюжет переменять придётся.

В принципе и кирпичи покласть могут. Ленин вон тоже бревно таскал.

Анекдот помните:

Опять Дзе^жинский куда то мое любимое надувное б^евно засунул. ?

Но главное - "спонсоры" они щедрые.

QUOTE

Тут уж весь сюжет переменять придётся.

Естественно. Например непримиримыми врагами стали они не из-за бабы а из-за места в партийном списке на выборах в Думу государеву.

QUOTE

На такого рода хобби у него и времени-то нет: завлабство, бесконечные зарубежные командировки, переговоры и договоры, домашние заботы, дача…

В принципе с разрешения автора можно по его произведению римейк сделать. ИМХО желающие найдутся. Но лучше это поближе к "выборам" в Государственную Думу сделать. Ложка к обеду особенно дорога. Будем надеяться, что сеть наша к этому времени будет все еще жива.

 

 

 

 

QUOTE (Beer @ Feb 13 2007, 19:07)

В принципе и кирпичи покласть могут. Ленин вон тоже бревно таскал.

Не, вот с этим не согласуется:

QUOTE

Работали они калымно, себя не щадили, дотемна со стройки не уходили — пока кирпичи видно было.

Кстати, у Вас текст анекдота неканонический; в мне известной версии — «’аспо’ядитесь, батенька, чтоб моё б’евно надули».

QUOTE (Beer @ Feb 13 2007, 19:07)

В принципе с разрешения автора можно по его произведению римейк сделать. ИМХО желающие найдутся.

Ну что ж римейк-то? Нешто своё сочинить никто не сможет? Оригинальное.

 

Впрочем, ладно… Следующий диалог публикуется по рекомендации уважаемой Марии Горынцевой. Разрешения автора на публикацию не имеется. И иметься не может, ибо автор покинул сей мир ровно двадцать семь лет назад, 14 февраля 1980 года.

 

 

‘Ахробатион Флю-ш’Рояль

 

 

Полуночный tête-à-tête

 

 

                «…По ночам к нам приходят сны».

                                  (Из сказок)

 

                «Днём ходят, как живые среди живых…»

                                  (Оттуда же)

 

 

 

   — А вот перед вами, изволите ли видеть…

   — Не изволю.

   — Простите, но почему же?

   — А я вообще ничего не изволяю.

   — Вот как? Странно.

   — Ничего странного в этом не вижу.

   — А это, позвольте вас спросить, почему ещё?

   — Не позволю.

   — Отчего же так?

   — А я вообще никому ничего не позволяю.

   — А какой же у вас на то резон?

   — Не ваше дело, господин Не-В-Меру-Любопытный.

   — Милостивый государь! Извольте впредь выбирать выражения поприличнее!

   — Не изволю.

   — Это, однако, переходит все границы! Позвольте объявить вам, что вы подлец!

   — Не позволю.

   — Позволите или не позволите, это положения дел не меняет. Я всё равно стану с вами драться. Извольте принять мой вызов!

   — Не изволю.

   — Стало быть, вы, милостивый государь, ко всему прочему ещё и трус?

   — Нет.

   — Так что же вы, наконец, такое?

   — Я — мёртвое тело. Труп-с, изволите ли видеть.

   — Нет, не изволю.

   — Да почему?

   — Да потому, что я — тоже мёртвое тело…

Изменено 15 февраля, 200719 г. пользователем Гость