Диалог

 

Мы лежим, я сверху, ты – внизу.

Трепетно вздыхая, точим зуб.

Ты – на мужа, я – на всех подряд

Ты – печальна, я безмерно рад.

 

Голос с дрожью, нотки смятой чести:

«Никогда с тобой не буду вместе,

Никогда – ни просто так, ни замуж.»

Я подумал и промолвил: «Да уж...»

 

И ответил в приступе угара:

«Ты прекрасна, только мне не пара.

Я поэт, а ты – простая *****.

Вот мой ***: возьми его, погладь.»

 

Вздела руку – не случилось чуда.

Все мужчины – псы и мудаки.

Долго на щеке носить я буду

След твоей безжалостной руки.

Комнатный масштаб

 

У меня есть игрушечный Ленин;

Он штамповкой в цехах обесценен –

Но, попавший ко мне в уголок,

Он – влиятельный комнатный бог.

 

И наместником собственно Бога

Он сверкает в шкафу златобоко

И мечтает, нетленный Кащей,

Ниспровергнуть порядок вещей,

 

Расположенных строго по полкам…

Я не знаю, не ведаю толком,

Что их недра доселе таят –

Мне приятен привычный уклад.

 

Но, упрятав в надёжную клетку

Позолоченную статуэтку, –

Как узнать, не копаясь в вещах,

Сколько дряни скопилось в шкафах?

Противофаза

 

Когда был Бог – я был совсем ребёнок,

И нимб мерцал, неразличимо тонок.

Теперь я рад узреть Господний свет.

Но я уже большой. А Бога нет.

Условие

 

Лишь упразднивший статус человека

Способен оценить его издержки;

Лишь кончивший своё существованье

Познает наконец потусторонность,

Изысканность недвижного безмолвья

И неживое счастье постоянства.

Точка равновесия

 

Окончание времени всё развернёт,

Разрешившись цепочкой коллизий:

Там, где были сады, будут топи болот;

Там, где были пустыни, – Элизий.

 

И вчерашний покорный, замурзанный раб

Возмутится и сбросит вериги;

И стоявший над ним душегуб и сатрап

Канет жертвой дворцовой интриги.

 

То, что было всегда величайшим из благ

Или худшим из зол на планете,

В одночасье изменит свой численный знак

И предстанет в невиданном свете.

 

Только я, как безликий беспаспортный гном,

Усмехаясь темно и зловеще,

Постоянно пребуду нейтральным нулём

С ироническим взглядом на вещи.

Кому что

 

Старикам в дорогу – посох;

Обезножевшим – костыль;

Молодым – гроб на колёсах,

Легковой автомобиль.

Два вида несовершенства

 

Слепой, глухой, немой и сухорукий,

Собравшись вместе, никогда не станут

Единым, без увечий, человеком –

Но смогут кое-как договориться,

Общаясь меж собою по цепочке

При помощи доступных средств и знаков.

 

Юродивый, при немощи рассудка

Располагая органами чувств,

Не сможет ни на йоту разобраться

В потоке всевозможных ощущений –

Но радуется им неимоверно

Как малое дитя перед кормленьем.

 

Вам, вероятно, приходилось видеть,

Как иногда находятся в соседстве

Сознательно-разумная ущербность

И – рядом – полноценное безумье.

Две судьбы

 

 

I

 

Спасшийся единожды от смерти

Будет жить, пока не надоест –

Вольно и легко, не на изверте –

И нести отныне сладкий крест.

 

И в конце дороги, человече,

Цепко скрестит руки на груди

И прошепчет всем: «До новой встречи,

Сиречь – новой жизни впереди!»

 

 

II

 

Добровольно выбывший из жизни

Новой никогда не обретёт:

Для него на молчаливой тризне

Прекратится времени отсчёт.

 

Человек, поправший человечность,

Сбросивший как груз ненужный с плеч,

Неизменно обречён на вечность,

Где уже не будет новых встреч.

Конвульсия

 

Я не умру. Я встану утром рано,

Достану чёрный ларчик из чулана –

В нём у меня хранятся голова,

Эфес клинка, бокал и кружева.

 

Я – благородный рыцарь Смутной Эры.

Коль скоро дни и сны ужасно серы –

Спасут глоток столетнего вина,

Блеск шпаги, ум, костюм и брешь окна.

 

Вобрав вино, разбив бокал о шпору,

Я огляну в последний раз камору,

Перемещусь клинком вперёд в окно

И – в пустоту, где всё черным-черно.

 

Ввысь, только ввысь! Полётное мгновенье –

Зевакам на земле на удивленье…

Всё это нужно сделать поутру.

Да будет так! Когда я не умру…

Суть смерти

 

Смерть – не что иное как защита,

Бегство от бессмысленной борьбы,

Способ откреститься от судьбы,

Чей итог – разбитое корыто,

Отдых от всесветной суеты

В неге неоглядной пустоты.

Жертва

 

Каждое твоё прикосновенье –

Память о когдатошней борьбе,

О твоём ужасном откровенье,

О моей непонятой мольбе

И ненужном жертвоприношенье

Ничего не видящей тебе –

Чтобы я ни на одно мгновенье

Не был предоставлен сам себе.

Вдруг

 

Бывает – вдруг… О, это «вдруг»!

Сколь угрожающ этот звук!

Он скользок, вкрадчив и зловещ –

Опасный змей, коварный клещ;

 

В нём тяжесть камня, стук когтей,

Припадки женщин, страх детей,

Могильный хлад и блеск ножа,

Рёв хищника и прыть стрижа;

 

Он проникает, словно вор,

И бьёт кастетом – в лоб, в упор,

Наотмашь, в цель – не наугад, –

Как электрический разряд;

 

Он – подавляющая власть,

Он – поглощающая страсть,

Не оставляющая сил…

Но этот звук бывает мил:

 

Когда над будущей судьбой

Нависнет чёртовой губой

Рассрочка – худшая из мук, –

Весьма приятно слово «вдруг».

Образчик

 

Безмятежные мужчины

У домашних очагов

Без внушительной причины

Не боятся ничего;

 

И в своём воображенье

Правят миром как мячом,

И любое пораженье

Им бывает нипочём;

 

Твёрдым жёнам-капитаншам

Подчинив себя дотла,

Утешаются реваншем

У накрытого стола;

 

Обтекаемое брюхо

Подпирая кулаком,

Сохраняют бодрость духа

И под женским каблуком;

 

В мыслях ясных, благочинных,

В грёзах трепетных своих –

Будто призраки в гостиных,

Вестовые домовых;

 

Вплоть до собственной кончины

От волнений далеки

Безмятежные мужчины –

Неживые колобки.

Взаимосвязь

 

Мне снился сон, как будто брюки,

Висящие в стенном шкафу,

Теперь живут отдельной жизнью

И ходят сами по себе.

 

Я попытался встать с кровати –

И вот, представьте, не сумел.

Как унизительно! Выходит,

Без брюк и шагу не ступить!

Посторонняя субстанция удалена из треда.

Тайна

 

Священное пламя, огонь-древоед,

Горел неустанно три тысячи лет,

Мерцал, источая и свет, и тепло,

И время за ним незаметно текло.

 

Он был соучастником бунтов и войн,

Работал в плавильнях, угрюм и спокоен,

И пращура в шкурах берёг от зверей,

И делал людей и сильней, и мудрей.

 

Но, будучи призван для тысячи дел,

Он собственной воли своей не имел –

Ни в лонах горнил, ни в упряжках печей, –

Закованный в сталь, безымянный, ничей.

 

Играя веками безмолвную роль,

Какую таил он обиду и боль,

Над чем он томился, о чём он молчал

Задолго до Слова в начале начал?

 

И грезил о чём, раздвигая тиски

Гнетущей от века кромешной тоски?

Чего он боялся, взывая: «Не тронь!»,

Изъятый из Божьего сердца огонь?