Диалог

 

Мы лежим, я сверху, ты – внизу.

Трепетно вздыхая, точим зуб.

Ты – на мужа, я – на всех подряд

Ты – печальна, я безмерно рад.

 

Голос с дрожью, нотки смятой чести:

«Никогда с тобой не буду вместе,

Никогда – ни просто так, ни замуж.»

Я подумал и промолвил: «Да уж...»

 

И ответил в приступе угара:

«Ты прекрасна, только мне не пара.

Я поэт, а ты – простая *****.

Вот мой ***: возьми его, погладь.»

 

Вздела руку – не случилось чуда.

Все мужчины – псы и мудаки.

Долго на щеке носить я буду

След твоей безжалостной руки.

Гаусс

 

Луч, преломившийся в бокале,

Не проникает сквозь хрусталь –

И, падая по вертикали,

Ложится на горизонталь.

 

Душа с причудой в каждой ноте

Не преломляется в вине;

А то, что соткано из плоти,

Грешит не по своей вине.

 

Пусть ты – один из миллионов

Лучей; что свойственно – не грех;

Но толкование законов –

Не одинаково для всех.

О двух концах

 

Страх счастья – страх перед концом

надежды. Ибо с воплощеньем

мечты – становятся венцом

плоды надежд. И оплощеньем

чревата радость бытия.

Но мы тоской свой разум застим,

стремясь в безвестные края

за обоюдоострым счастьем.

То сердце

 

Сердце-камень и сердце-ветошь –

Угадаешь ли, где оно?

На поверхности – лак и ретушь,

А внутри – без свечи темно.

 

Если ждёшь, за решёткой сидя,

Ту, что ходит всегда с клюкой, –

Сердце-камень пройдёт не видя,

Сердце-ветошь махнёт рукой.

 

Но меняются их личины,

Как рельеф золотых камей:

Тех, кто спасся от мертвечины,

Жалит намертво сердце-змей.

 

И когда в груди застревает

Вперемешку со всхлипом смех –

Обескровленных согревает

Сердце-сердце – одно на всех!

Честь пешки

 

Зёрна во власти у жёрнова

Мягче стократ –

Пешка стремится из чёрного

В белый квадрат;

 

Ржицу, в муку перетёртую,

Сеять нельзя –

Пешки проходят когортою

Мимо ферзя;

 

Колоса тысячезёрного

Слабы тиски –

Тяжче ли плоскости жёрнова

Плоскость доски?

 

Если в сражении выбили

С шашкой в руке –

Что тебе в лёгкой погибели,

Но налегке?

Треть

 

Когда не слышишь тяжесть век

И плоть не чует холод,

Твой век – в буквальном смысле век,

Но натрое расколот.

 

И скорбь по времени чиста,

И взгляд в себя прозрачен…

Что есть три возраста Христа,

Когда один потрачен?

Треть

 

Когда не слышишь тяжесть век

И плоть не чует холод,

Твой век – в буквальном смысле век,

Но натрое расколот;

 

И скорбь по времени чиста,

И взгляд в себя прозрачен…

Что есть три возраста Христа,

Когда один потрачен?

Отлично!!! :supdup: Вы выросли, Капитан.

Треть

 

Когда не слышишь тяжесть век

И плоть не чует холод,

Твой век – в буквальном смысле век,

Но натрое расколот;

 

И скорбь по времени чиста,

И взгляд в себя прозрачен…

Что есть три возраста Христа,

Когда один потрачен?

Отлично!!! :supdup: Вы выросли, Капитан.

За один день?

Вся правда

 

В мареве бессрочного заката

я стою в прихожей у двери.

Если верить, что Земля поката, –

сказанное с чувством «O Paris!»

обручает с музой – не сказать бы

«дальних странствий», ибо лишь во сне

видишь небо сразу после свадьбы

в белом фраке в голубой стране.

 

А наутро голоса печали

говорят: «Неправда, будто рай –

за семью морями; сгоряча ли,

сдуру ли, себя не потеряй;

по ноге и лапоть». Потому я

хоронюсь – и вместе со страной

рад синице в горнице, зимуя

на печи с замурзанной чухной.

Восприятия

 

Слухачи не берегут сапог –

В церкви от Успенья до Успенья

Внемлют звукам ангельского пенья,

Воздевая руки: «Это Бог!»

 

Нюхачи за вёрсты чуют склеп,

Дух от скотобоен, тлен помоек;

Им не горько – тот, кто нищ, но стоек,

Говорит с надеждой: «Это хлеб!»

 

Щупачи беспечны – не строжись,

Говоря, что нету правды в пальцах;

И в любви, и в вышивке на пяльцах –

Радость приобщенья: «Это жизнь!»

 

Погубивший чувство – сух как жердь,

Чёрствое не ощутит живого;

Пустота не знает слова «слово» –

Мёртвый не промолвит: «Это смерть!»…

Неведение

 

Жизнь накануне счастья лишена

покоя: поступь рока всё слышнее,

подчёркнутая ею тишина

томит, и близость рубежа страшнее,

чем сам рубеж; незнание о нём –

не весь покой, но часть; и эту часть я

храню, предпочитая спать с огнём

и жить, не зная собственного счастья.

Вакансия

 

Безвременье обилием примет

замыливает глаз творца; не кстати ль

придётся созерцатель и аскет,

ещё не существующий писатель –

не клерк, превозмогающий тоску

за брют-кюве в тени араукарий,

но тот, счастливый, – в собственном мозгу

сложивший целый мир деликатарий?

Симптом

 

Страной овладевает бред – но бред

своеобычный: королевский аспид

слывёт благотворителем, поэт

в угоду рифме произносит «распят»,

оборвыш на последние гроши

даёт банкет, пока на волость волость

идёт войной… и в поисках души

мозг покидает черепную полость.

Равновесие

 

Чем ближе к Приполярью – тем серей

цвета и незначительней контрасты

природы; от угодий лопарей

разит однообразием – цветасты

лишь всполохи костров; и свет со мглой

сражаются вничью, мутя рассудок –

ежесезонно, летом и зимой,

но не в одно и то же время суток.

Двадцать первое июня

 

Сегодня не смеркнется:

Застынет – точь-в-точь

Над плахою смертница –

Над городом ночь,

Вплетённая вкрадчиво

Цветов нищета,

Сутулость подьячего,

Усталость шута,

Бесчувствие пьяного,

Истёртость икон –

Так сбудется заново

Пророческий сон,

Родившийся в холоде,

В ночи без конца,

Где в утреннем золоте –

Оттенок свинца.

Взаимность

 

Совершенствуясь и здравствуя,

Воспеваю славу яству я;

 

Хлеб для плоти – не безделица,

Ибо плоть с душой поделится;

 

Твердь небес в глазах расколота,

Если плоть черна от голода;

 

Дождь стечёт, песок просеется –

От души и плоть согреется;

 

Без души не может вырасти

Даже плесень в вечной сырости;

 

Та ли, та – не бесприданница:

Дарит всё, что ей достанется.